Ленинград один мой знакомый который самый толстый

Аккорды и текст песни Танцы 4 группы ЛЕНИНГРАД

Включите музыку, я буду танцевать (исполнитель: Ленинград) так люблю тебя Я так люблю тебя моя родная Что без любви твоей Я просто пропода- да-даю Один твой знакомый, который самый толстый, Сказал мне какой- то. Ленинград - Танцы | Cm Я пришел к тебе на день рожденья, Не из любви, а чтоб Один твой знакомый, который самый толстый, Сказал мне: "Какой-то . Передайте большой привет Георгию Владимову и, если сочтете это удобным, лето в качестве разночинца, знакомого бедняка и маленького гувернера, И вот недавно мой отец, который знал Евгения Кузнецова, специалиста по Тем более, что когда-то, еще в Ленинграде, один мой культурный.

Мне надоело быть уверенным, что в отношениях с русскими организациями тебя непременно ждет на каком-то этапе оскорбление или низость. Особенно невыносимо это стало после того, как сложился круг сотрудничающих со мной американцев: Мне отвратительно, что если звонит русский кинематографист, то начинает разговор так: Среди писателей, которыми занимается мой агент, есть миллионеры, авторы бестселлеров, среди гостей моего редактора бывают владельцы крупнейших в мире издательств, и тем не менее никогда обыкновенные люди, вроде меня, не ощутили неравенства, пренебрежения или чванства со стороны богачей или знаменитостей.

Потому что американцы — демократы, физиологические, прирожденные, а мы — свиньи. Я никогда не смогу понять, почему Норман Мейлер, Воннегут человек безграничного очарования 10 или покойный Чивер — в тысячу раз доброжелательнее, доступнее и проще затхлого и таинственного Вити Перельмана.

Дело в том, что сборник рассказов здесь издать невозможно, времена О. Генри прошли, считается, что сборник рассказов в коммерческом смысле — безнадежное.

Даже у здешних классиков сборник рассказов может быть только пятой или шестой книгой. Значит, я писал рассказы, пропускал их через американские журналы, а затем они превращались в повести. Что касается русского языка, то я положил на журналы и выпускал книжки. Если Вы перелистаете "Компромисс", "Зону" и "Наши", то убедитесь, что это сборники рассказов, бульшая часть которых через журналы и газеты не прошла. Американский же вариант "Компромисса" полностью опубликован в виде рассказов, а затем вышел отдельной книжкой.

Такая же история с "Зоной" и "Нашими". Кажется, я не очень внятно все объяснил. В общем, положение сейчас изменилось. Максимов сменил гнев на милость и неожиданно согласился напечатать мой не цикловой рассказ в м "Континенте".

То есть появился стимул для писания "чистых" рассказов, но сейчас, сию минуту у меня ничего приличного нет — все вбухано в книжки.

Первый же рассказ, если он покажется мне стоящим, я Вам пришлю. Сейчас я могу предложить две вещи. Причем, откровенно и без всякого кокетства Вам скажу, что, по-моему, обе они для "Граней" не годятся.

Посылаю даже не на всякий случай, а чтобы выразить полную готовность к сотрудничеству. Так что, если Вы кинете оба сочинения в корзину, я отнесусь к этому с полным пониманием и ни малейших обид не последует.

Первая статейка "From USA with Lovе" "Из Америки с любовью" 13 написана для третьестепенного американского журнала "Humanities in Society" "Гуманитарные науки и общество"который выйдет летом. Это еще куда ни шло. Я написал в ответ на ее вопросы русский вариант, Бобко его перевела, и сейчас этим произведением занимается мой агент.

Помимо того, что как-то неуклюже предлагать журналу интервью с самим собой, текст явно рассчитан на американскую аудиторию, в глазах которой я гораздо более солидная и почтенная личность, чем в глазах русской аудитории, и наконец, независимо от качества интервью о чем — не мне судить — с журналистской точки зрения не годится автору, впервые публикующемуся в данном журнале, начинать с интервью. Значит, посылаю обе штуки без практической цели, для выражения симпатии.

В Барнауле впервые выступит «Ленинград»

А рассказ — последует. А теперь, уж извините, письмо мое только начинается. Я хочу изложить кое-какие соображения относительно "Граней".

Причем творческих дел я, естественно, касаться не буду, речь идет о технических моментах. Я знаю, что журнал сориентирован на Союз, это нормально и благородно, но авторы претендуют и на здешнюю аудиторию, которая вполне заслуживает приличных изданий хотя бы потому, что свинства здесь не меньше, чем в Москве.

Кроме того, существует финансовый фактор, не грех журналу окупаться и приносить прибыль, а это —. Я не знаю, что делается в Европе, но в Америке я накопил большой отрицательный опыт, сам сделал много глупостей и ошибок, вижу, как ошибаются другие, наблюдаю, как загубили на корню свое хрупкое начинание "Трибуна"15 — Марья Синявская, Шрагин, Михайлов и Литвинов16 — все четверо — почитаемые мною люди. Поэтому я скажу кое-что об американском рынке. У него есть плюсы и минусы.

Плюсы в том, что этот рынок большой, сто тысяч русских из третьей эмиграции, среди которых 3—4 тысячи активно потребляют печатное слово, причем я говорю не о газетах, у "Нового русского слова" тираж — тысяч тридцать, речь идет о книгах и толстых журналах.

Второй плюс в том, что русские в Америке — сравнительно денежные люди в отличие от Израиля, где рынок большой, но бедный. Третий плюс для "Граней" в том, что в Америке при большой аудитории стабильных журналов гораздо меньше, чем в Европе, журналы и альманахи возникают и умирают, но популярного журнала нет, чего-то не хватает, ощущается вакуум.

Перельман, при его очевидных редакторских и организационных данных, резко понизил качество и каким-то неясным образом проиграл, уехав из Израиля, исчез какой-то стержень. В лучшем случае там публикуется переписка Мережковского с Философовым. При этом редактор "Нового журнала" Гуль18 так стар, что не подлежит общению, а Перельман вызывает почти у всех, кто с ним знаком, личное неприязненное чувство.

Минусы у американского рынка тоже. Главный минус в том, что читатели разбросаны по огромной стране, в отличие от Израиля и Европы. То есть распространение журнала становится серьезной технической проблемой, тем более, что почта в Америке государственная, а следовательно — говенная, ленивая, бюрократическая и практически безнаказанная.

Второй минус в том, что здешние русские довольно быстро богатеют, все больше сил отдают материализму, заняты собственными домами, машинами, службами, путешествиями, а духовной пищей все охотнее пренебрегают. Кроме плюсов и минусов, у американского рынка есть и особенности.

Газеты и журналы продаются здесь не только в книжных магазинах, но и в русских гастрономах, парикмахерских и даже в ресторанах. Русские предприятия не книжные — это своеобразные клубы, где люди иногда собираются без практической цели. Во многих русских продовольственных магазинах есть специальные полки для газет и журналов. Скажем, в Нью-Йорке — десятки таких мест, не говоря о том, что в русских колониях русскими газетами и журналами торгуют и американцы, и корейцы, и индусы.

В этих условиях крайне важен хороший "представитель". Представители в Америке есть у всех журналов, но, как правило, это — интеллигентные непрактичные люди, которые не умеют водить машину, не умеют требовать отчетности с торговцев, и вообще неохотно передвигаются, а больше читают и пишут.

А нужен человек энергичный, деловой, по-своему тщеславный, не обязательно интеллигентный, хотя бы сравнительно честный, напористый и подвижный.

Нужен главный представитель в Нью-Йорке, которому "Грани" будут присылать контейнер с продукцией, и еще по одному представителю в четырех городах Америки с самыми большими русскими колониями, это — Чикаго, Филадельфия, Бостон, Детройт и еще, конечно, Лос-Анджелес и Сан-Франциско — извините, вышло не четыре, а шесть, как минимум. Сам я для роли такого представителя абсолютно не гожусь, по всем признакам, а главное — потому, что я не вхож в "Новое русское слово" — это, кстати, очень важное качество для представителя — лояльность по отношению к "НРС".

Задач у представителей — две. Первая — организовать розницу, то есть распространить журнал по 60—80 точкам в семи городах, вести учет, получать деньги с торговцев, бороться за денежные знаки, а главное — за четкость доставки и охват всех ценных точек. Вторая задача — реклама. Абсолютным монополистом в области рекламы является Седых,19 это — наша "Центральная правда", источник информации, коллективный воспитатель и организатор.

Реклама в "НРС" — действенна, она "работает", но не мешает, конечно, рекламироваться и в побочных изданиях. Однако, повторяю, реклама в "НРС" в тысячу раз действеннее, чем во всех остальных изданиях, вместе взятых. Я уверен, что по отношению к такому журналу, как "Грани", Седых пойдет на очень значительную скидку, но до бесплатной рекламы дела доводить не следует, бесплатную рекламу они будут ставить от случая к случаю, а нужно — раз в две, или, как минимум, раз в три недели давать большое рекламное объявление.

Причем не только извещение о выходе очередного номера с кратким оглавлением, а нужна еще и интенсивная реклама, сделанная на здешний американский манер, с указанием стажа журнала, заслуг, тенденций, программы и так далее. В этом повторяющемся рекламном объявлении помимо извещений о выходе очередного номера, которое дается отдельно и в другом оформлении необходимо соблюсти две вещи. Во-первых, как бы это ни казалось нескромным лично Вам, указать, что в "Гранях" — новый редактор без всякого, разумеется, унижения прежнего руководства — Георгий Владимов, автор романов "Большая руда", "Три минуты Поверьте, я говорю это без всякой лести, а из чисто деловых соображений.

Очень важно, чтобы во главе журнала стоял генерал. И второе — надо очень четко и подробно объяснить, как подписаться на "Грани", цену указать в долларах, а не в таинственных немецких марках, растолковать, какие чеки надо посылать в Германию.

Дело в том, что публика вялая, и если что-то не очень ей понятно, то она предпочитает раздумать. Очень важно регулярно рецензировать каждый номер "Граней", не восхвалять, а честно рецензировать, причем, к сожалению, именно в "НРС".

Тут, конечно, возникнут сложности — фамилии половины авторов Седых не разрешит упоминать, начиная с меня, значит — надо рецензировать вторую половину. Нужен человек, опять-таки лояльный, который будет регулярно писать такие рецензии, а платить ему будет "НРС" — скромный гонорар, а "Грани" что-то тайно ему же подкинут. Простите за цинизм, но без этого, увы, деловые проблемы не решить.

Я приехал сюда совершенно не таким человеком, и сам большой ловкости не проявил, но другим вынужден это всячески рекомендовать. При соблюдении всех этих условий — представители, реклама, рецензии — можно, я уверен, продавать только в розницу 2—2,5 тысячи экземпляров, а то и значительно. Подписка же будет нарастать постепенно, это — дело времени. А теперь, если Вам это не покажется нахальным, я бы хотел кое-что написать о Ваших собственных делах. И опять речь пойдет не о творчестве, тут все ясно, а о технических проблемах.

Я совершенно не представляю себе, как обстоят Ваши дела в Европе, на каких языках выходили Ваши книги, практично ли Вы вели себя при заключении контрактов, какого класса издательства Вами занимались, и так далее. Но здесь, в Америке, где все масштабы, в том числе и финансовые, гораздо значительнее, чем в Европе, у меня есть ощущение, что Вы как бы недооценены, недостаточно представлены.

Мне даже не удалось выяснить у знакомых, выходил ли "Руслан" по-английски здесь, а не в Англиипроданы ли права на него в кино, есть ли у Вас американский агент и хороший переводчик?

Это значит, что либо Ваши книги здесь вообще не выходили, либо выходили во второстепенных издательствах, либо получилось так, что их недобросовестно рекламировали. Может быть, я ошибаюсь, это было бы замечательно.

Есть один косвенный и внешний показатель. Сейчас американские журналы довольно часто пишут о русских писателях на Западе, так вот, когда скороговоркой называют имена, составляют стандартную обойму, "джентльменский набор", то Вашего имени, как правило, не упоминают. Начинается список с обязательных фамилий: Я, как Вы понимаете, никому никаких оценок не даю, кем-то восхищаюсь, кем-то — не очень, речь идет о технической конструкции, в которой Вы не участвуете, а это совершенно несправедливо.

Может быть, у Вас на подходе книга в крупнейшем издательстве, например в "Дабл дэй", может быть, именно сейчас Вами занимается крупнейшее литературное агентство, и Вы сию минуту торгуетесь с Голливудом, дай Бог, чтобы все было именно. Но если это не так, или не совсем так, вам нужно сюда приехать, хотя бы на две недели. Приехать, чтобы обзавестись на месте заочно это сделать труднее хорошим, классным литературным агентом и адекватным переводчиком. Я догадываюсь, что Вашим агентом является "Посев" или "Имка",20 и в Европе все это действует, но здесь — нужен американец, и не просто агент, а настоящий специалист тут их сотни, от беспомощных жуликоватых наглецов до таких корифеев, которые только за то, чтобы прочитать Вашу рукопись, берут долларов.

С переводчиками тоже все не. Как Вы догадываетесь, хороший переводчик отличается от плохого так же, как Толстой от Воеводина.

Если же человек обладает даром слова, то ему целесообразнее не переводить, а писать собственную американскую прозу. Встречается, конечно, и специфическое переводческое дарование, но при низких стимулах оно глохнет и перестраивается, к тому же эти прирожденные переводчики их мало заняты какими-то странными работами — переводят, например, полное собрание сочинений Эренбурга по договору с московским "Прогрессом",22 или как там оно называется.

Короче, и переводчик, и агент — дело не простое. В этом смысле Вам, наверное, будет полезен Аксенов, еще полезнее — Бродский, если к Вам лежит его фантастическая и неуправляемая душа. Даже я могу принести какую-то пользу. Но — надо приехать. Привезти европейские книги, бумаги, регалии, все свое почетное досье.

Чтобы эта поездка не была разорительной, надо выступить в трех-четырех городах, и не только покрыть все расходы, но и заработать как следует. Для этого всего нужно, чтобы кто-то эту поездку и выступления организовал. Я видел, как он организовывал выступления Авторханова,24 это было явно неудачно, то есть значительно менее успешно, чем могло бы.

И опять я вынужден прибегнуть к цинизму. Здесь есть такая организация "Руссика". Однако именно к его услугам прибегли Войнович и Максимов, когда ездили по Америке, и он организовал их выступления прекрасно. То есть не жалел денег, времени и сил на рекламу, торговался с владельцами хороших залов и в результате сам нахапал денег и дал заработать вышеупомянутым товарищам.

Как это ни прискорбно, но Кухарец сделает все в десять раз лучше, чем Валк. Если дать ему знать, что Владимов готов приехать с выступлениями, он, конечно, за это возьмется. И попутно Вы устроите здесь свои дела. Всем, чем только возможно, я сочту за честь быть Вам полезным. Письмо получилось невероятно длинным, настолько, что даже чтение его обременительно для занятого человека, и все-таки многие вещи затронуты очень бегло.

Если я написал много лишнего, понятного и давно утрясенного без меня — отбросьте. Если во всем этом содержится крупица интересующей Вас информации, давайте развивать именно этот пункт.

Если я лезу не в свои дела, простите. Если сочтете нужным ответить на мое письмо, то реагируйте в том объеме, в каком Вас затронутые темы интересуют. И наконец, если что-то в моем письме Вам покажется бестактным, то имейте в виду, что исходил я из самых уважительных и добрых чувств к Вам и Вашему творчеству. Большой привет Вашему семейству.

Довлатов 1 22 февраля г. Впрочем, свою силу прозаика Вы, верно, сознаете и без. Надеюсь, у Вас нет к этому журналу предубеждения. Вряд ли и С. Но образ подобного человека был у него из излюбленных. Вышла уже после его смерти: Степень безразличия Пановой к современной художественной литературе С.

Так же как преуменьшено знание ею русской классики. На московских Воробьевых горах вместе с Николаем Огаревым он принес клятву "отомстить казненных" декабристов, отдав жизнь избранному пути борьбы.

Все это, разумеется, было известно и самому С. Марамзинк которой в конце х тяготел С. Александр Александрович Генис род. Из многочисленных публикаций обоих критиков об С. Довлатов и окрестности М. Петр Вайль, Александр Генис.

Я решил взять эту фотокарточку с собой в побег. А дневники я бросил в кипяток. Утром я поехал во Владимировский собор, куда в свои детские годы ходил вместе с матерью. После службы я приложился к иконе Казанской Божьей Матери, а выходя из храма, роздал все свои мелкие деньги нищим, сидящим на паперти. По пути домой я прошел по Гулярной улице и зашел во двор дома, где жил в детстве вместе с родителями.

Я прощался с Ленинградом навсегда. Мой самолет должен был взлететь в полдень. Присев на минутку перед дорогой, я затем закрыл дверь своей комнаты и направился к выходу. В кухне меня увидел Хмиров. Я вышел у кассы Аэрофлота, где несколько дней назад купил свой билет. После регистрации всех нас, пассажиров повезли в аэропорт на специальном автобусе.

В Барнауле впервые выступит «Ленинград»

Короткое время из окна автобуса я наблюдал знакомые ряды старых дворцов и соборов на Невском проспекте — остатки былого величия моей Родины и моего города, превращенные теперь в разные подсобные помещения.

Потом автобус выехал на Московский проспект, где ничего подобного уже не. Через пол часа мы доехали до аэропорта. После сдачи багажа, всех нас, пассажиров этого самолета, стюардесса повела на посадку.

Я улетал из Ленинграда, как конспиратор. Билет на самолет у меня был на имя Николаева и я никому не сказал о своем отъезде. Завтра я уже буду считаться человеком, не вышедшим на работу без уважительных причин.

Поэтому я не мог чувствовать себя спокойным в этом полете. В Адлере я поселился в одном из частных домиков вблизи аэропорта, где сдаваемые за 1 рубль в сутки комнаты были образованы ширмами и занавесками, и имели площадь, необходимую только для одной кровати и одного стула. Жильцы там постоянно менялись. В большинстве это были пары, которые развлекались курортной любовью и снимали комнату лишь на одну ночь. Ожидая прихода теплохода, я возобновил свои тренировки.

Они должны были включать также ночное плавание. Это была трудная задача, ибо по правилам погран-зоны, к которой относилось все побережье Черного моря, ночное купание было запрещено.

Тем более, было опасно купаться одному, ибо в этом случае пограничники могли заподозрить попытку побега вплавь. Неожиданную помощь я получил от одной скучающей женщины, которая сама пригласила меня в ресторан. После ужина в ресторане на берегу моря, я предложил ей искупаться и она сразу же согласилась.

Мы разделись и вошли в воду в нескольких метрах от ресторана. Захотелось освежиться после душного ресторана, а о правилах забыли! Сперва мы плавали и бултыхались около берега, потом баловались как любовники. Когда я решил, что для представления этого было достаточно, то повернулся и сильными гребками поплыл в сторону открытого моря. Скоро темнота окутала меня, а береговые огни потеряли свою яркость и превратились просто в светящиеся точки.

Тогда я стал осматриваться вокруг и искать знакомые звезды и созвездия. Я нашел Полярную звезду, всегда указывающую на север, и Глаз Скорпиона — на юг, а также созвездие Кассиопеи и Пояс Ориона. Я поплыл на кроваво-красную звезду Глаз Скорпиона, как представлял это себе мысленно сотни раз за последнее время.

Будучи штурманом на корабле, я не боялся вести свой корабль ночью. Я был уверен в. Постепенно такая же уверенность пришла ко мне. После этого больше не стоило рисковать, продолжая свой тренировочный заплыв. Я вернулся на берег, где моя подруга уже познакомилась с каким-то грузином и собиралась уходить с. Увидев ее измену, я почувствовал и облегчение и досаду одновременно. Однако, моя задача была выполнена и теперь, в ожидании теплохода, я гулял один, мысленно проверяя все подробности намеченного плана побега.

Однажды, на набережной я увидел весы и взвесился. Мой вес оказался равным 80 килограммам. Накануне отъезда я рассчитался со своей квартирной хозяйкой, на автобусе доехал до Сочи и, сдав вещи в камеру хранения, пошел в ресторан. Был теплый и томный вечер. Пахло цветами и морем. Тысячи отпускников, съехавшихся со всех концов Советского Союза, заполнили привокзальную площадь и прилегающую к ней набережную.

Здесь было много ресторанов и отовсюду слышалась музыка. Я смотрел на причалы, у которых было ошвартовано несколько пароходов, на маяк при входе на Сочинский рейд, и еще дальше, туда, где море сливалось с небом и где мне предстояло плыть всего через несколько часов.

Я думал о том, что завтра для меня наступит новая жизнь: Впервые я не считал денег и официантка принесла мне хорошего вина и дорогой закуски. Но вино не веселило. Грустно не потому, что я больше не увижу этого города. Это не смущало. Грустно — от одиночества. Я прожил уже большую часть жизни и испытал все, кроме счастья. Мне было уже 35 лет, но я не имел ни семьи, ни дома, ни даже счастливых воспоминаний о. Я просто физически не мог принять лживую, людоедскую коммунистическую философию и коммунистическую систему, которая правила в моей стране, и в ответ система не принимала.

Водиночестве есть одна положительная сторона: Порой эти размышления могут оказаться полезными. Мои размышления еще 3 года назад привели меня к решению бежать на Запад, чтобы там бороться против коммунизма открыто. Бежать я решил вплавь, предпочтительно спрыгнув с парохода подобно Мартину Идену, ибо мне, хорошему пловцу-марафонцу, унаследовавшему это искусство от своего отца, форсировать морскую границу было легче, чем сухопутную.

Три года я посвятил приготовлениям к побегу. Мне надо было выбрать место старта, сконструировать необходимые в заплыве технические вспомогательные средства, найти оптимальные продукты питания, изобрести методы маскировки и найти источники финансирования предприятия. Теперь все было позади. Приближался решительный экзамен, который покажет, правильно ли я все выбрал и рассчитал. Старт Был понедельник 13 августа года. Увидев в иллюминатор, что швартовы заведены, я впервые за весь путь от Сочи до Батуми вышел из своей каюты.

На улице был дождь, дул сильный ветер и я надел целофановый плащ. Воротник плаща я поднял. Это я сделал не только для предохранения от дождя, но и для того, чтобы никто из пассажиров или неизбежных агентов КГБ меня не запомнил. В руках у меня был чемодан и сетка. В сетке — маска, трубка, шерстяная рубашка, плавки и шапочка.

В карманах шерстяной рубашки находились завернутые в презервативы паспорт, шоколад, фотокарточка моих родителей, военный билет, диплом штурмана, рублей денег, несколько пробирок с коньяком и виноградным соком, а также часы, компас, фонарик и свисток.

Ожидая очереди у трапа, чтобы сойти на берег, я случайно услышал, как коридорная сказала пассажирке, видимо своей знакомой: В моей голове почему-то задержался только что услышанный разговор между коридорной и пассажиркой и я некоторое время думал о. Выйдя за ворота, я направился к центру города. От сильного ветра и дождя стало прохладно. Я быстро шел по знакомым улицам и повторял подражая Есенину: До сумерек, когда я намеревался начать свой побег, оставалось еще 5 часов.

Мне нравился этот ресторан: Но сейчас деньги не представляли для меня ценности. Все равно, завтра они превратятся в простые бумажки — зачем их беречь? Дойдя до Морского вокзала, я сдал чемодан в камеру хранения, опять-таки на имя Николаева, и взял квитанцию. В чемодане были запасные вещи на всякий случай. После моего побега никто бы не догадался кому принадлежал этот чемодан. Моих отпечатков пальцев в КГБ тогда еще не было, а всякие метки на одежде я спорол.

Теперь в руках у меня осталась одна сетка и я, облегченно вздохнув, пошел с ней в ресторан. На улицах всюду были лужи, а когда я, подходя к ресторану, взглянул на Приморский парк, то увидел вокруг высоченного памятника Сталину целое озеро. И решил, что — хорошо, потому что в парке в такую погоду не будет гуляющих и я без свидетелей войду в воду. Сев за столик, я заказал немного Цинандали, грузинский сыр, первое, второе и компот. Просидев за обедом настолько долго, насколько было прилично, я расплатился и пошел в туалет.

В туалете оказалось несколько глухих кабинок. Зайдя в одну из них, я скинул с себя всю одежду и надел плавки и шерстяную рубашку. Низ рубашки я стянул шнуром и два конца этого шнура, выпущенные спереди и сзади, связал между ног.

Затем, другим шнуром, пришитым к рубашке, я стянул эту рубашку и концы шнура связал на груди. Карманы рубашки с разными предметами и документами были тяжелы и сильно выпирали.

Я натянул и застегнул на пуговицы специальный пояс, который поддерживал эти карманы.

Глава шестая

Поверх всего я снова надел свои спортивные брюки, бабочку и целофановый плащ. Когда я вышел на улицу, то увидел, что дождь перестал. Появились гуляющие и среди них — пограничный патруль, который останавливал подозрительных пешеходов и проверял у них документы.

Ведь, мой паспорт уже упакован в презервативы! Мой взгляд упал на рекламу кинотеатра. Конечно, на такой фильм было мало желающих и кассирша откровенно скучала. Я подошел к кассе, сунул рубль в окошко, взял билет и, не дождавшись сдачи, проскочил в кинозал.

Кинозал был почти пустой, лишь кое где сидели парочки, которые не нашли в сырую погоду другого места для объятий и поцелуев. На экране чередовались глупо-самодовольные физиономии доярок, свинарок и, конечно, Никиты Сергеевича Хрущева. В другое время я ни за какие деньги не согласился бы смотреть этот фильм, но теперь, зная, что это — в последний раз, я смотрел даже с каким-то интересом. Подобный интерес испытывает естествоиспытатель или натуралист, наблюдая за жизнью диковинных животных.

Вдруг, кто-то дотронулся до моего плеча. С удивлением и неудовольствием я увидел кассиршу, пришедшую в зал, чтобы отдать мне сдачу с рубля. Больше мне не хотелось сидеть в кинотеатре. Я встал и вышел на улицу. Мои часы были спрятаны далеко и я стал искать уличные часы на проспекте Сталина. Когда я нашел их, они показывали восьмой час. То и дело проезжали военные машины набитые пограничниками. Батуми напоминал собою фронтовой город. Где-то, совсем близко, всего в 15 километрах, была Турция, где шла совсем другая жизнь, где начиналась другая планета… Я зашел в кофейную, которая попалась мне на пути, и в первый раз в жизни был обрадован тем, что там стояла очередь.

Я пристроился в конец очереди и когда получил стакан кофе, долго стоял с этим стаканом у высокого столика и задумчиво смотрел в окно. К вечеру народу на улицах прибавилось. Допив свой кофе, я опять стал ходить по улице Сталина взад и.

Я свернул в одну из боковых улиц, ведущих к Приморскому парку, и неторопливым шагом направился к заранее намеченному месту, равно отстоящему от пограничных вышек и от прожекторов справа и слева.

В году еще не были вырублены вековые пальмы, растущие вдоль неширокого пляжа. Между пальмами росли декоративные кустарники и стояли скамейки. Как раз в том месте, где я собирался стартовать, скамейка оказалась занятой. На ней сидели юноша и девушка. Я сел на другую скамейку, метрах в семи от. Скамейка была мокрая, но какое это теперь имело значение!

Метрах в двадцати от меня шумело море. Ветер был балла четыре, море — балла три. Волны периодически обрушивались на галечный пляж и покрывали его весь, вплоть до линии пальм и декоративных кустарников, за которыми стояли скамейки.

Затем, изойдя пеной, откатывались назад, оставляя позади тонкие струйки, текущие между камнями. Небо было в низких, тяжелых тучах. С моря шел туман. Чувствовалось, что опять будет дождь. Темнеет в Батуми. Не просидел я и десяти минут, как парочка на соседней скамейке стала растворяться в наступающей ночи.

Прожекторов еще не зажгли. Я знал, что от момента наступления достаточной для моих целей темноты, до момента, когда включают прожектора, проходит около одной минуты. Для меня — достаточно. Все еще сидя на скамейке, я тихо наклонился к земле и, захватив несколько камней, запихал их в карманы моих брюк. В карманах я нащупал какие-то бумажки. Я скинул с себя плащ, рубашку, брюки и сандалеты, и запихал все это в сетку.

Ручки сетки я связал. Затем надел маску, просунул под ремень маски трубку и взял мундштук себе в рот. Схватив сетку с вещами в левую руку, я прошел еще несколько шагов к воде и лег на гальку головой в сторону моря, в ожидании очередной волны.

Когда волна накрыла меня, я нырнул и, сколько позволяло дыхание, плыл под водой. Потом поднял голову, сделал выдох и вдох через трубку и опять нырнул под воду. Снова подняв голову над водой и оглянувшись назад, я увидел, что меня отделяло от берега уже метров тридцать. Тогда я разжал левую руку и дал возможность сетке с вещами уйти на дно.

Освободившись от вещей, я поплыл как спринтер… Прожектор включили через несколько секунд. Вся вода вокруг меня осветилась так, что я увидел даже мельчайшие взвешенные частички в набегающих одна на другую крутых волнах. Поднырнув глубже, чтобы трубка ушла под воду, я плыл изо всех сил. Я плыл под водой так долго, что, казалось, легкие мои больше не выдержат без воздуха. Когда уже не было больше сил сдерживать дыхание, луч прожектора, наконец, соскользнул с того места, где я плыл, и ушел куда-то в сторону.

Я сразу под-всплыл под трубку и в мои легкие влился живительный морской воздух. Радость и удовлетворение от отлично сделанной работы охватили. Я рассчитал все с точностью до секунд и — все совпало! Между моментом, когда я вошел в воду, и моментом включения прожектора прошло не больше одной минуты.

Мы выпускаем книги в месяц, кроме журналов. Если мне память не изменяет, он выходит в городе Дортмунде. Журнал, который в первом номере объявляет, что он благодарит за финансовую поддержку генерального консула в земле Северный Рейн - Вестфалия, уже не может у меня вызывать ничего хорошего, хотя потом редакция открещивалась от этого, но все-таки слово было сказано. Все-таки советская власть для вас до сих пор жива?

Она для других, что ли, умерла, если мы живем здесь, а не там, и если до сих пор нас там называют предателями и всеми прочими? Я знаю массу примеров, когда российские издатели отвечали нашим писателям: Это все сегодняшний день. Вы почитайте в интернете, что пишут про наших авторов. Что самое интересное вы заготовили для читателей на осень, на зиму, на ближайшие месяцы? Сейчас мы закончили печать романа известного американского писателя Игоря Ефимова про Джефферсона.

Раньше это нигде не было издано. Это о тех людях, которые были убиты по тайным приказам КГБ в советское время, и много других материалов.

Вы имеете в виду, убиты за границей? Нет, и в России. Болезненный вопрос для всякого издателя - это дистрибуция. Каковы тиражи, как вы умудряетесь распространять книги и журналы? Мы благодарны нашим подписчикам, различным книжным фирмам, которые стоят посредниками между нами, книжными магазинами, университетами и библиотеками. Только так и держимся. На автомобиле какой марки выездите? Я езжу на велосипеде.

Андрей, на что за последние дни набрел ваш вооруженный и невооруженный глаз?

рБЧЕМ мХЛОЙГЛЙК. мЕОЙОЗТБД ДЕКУФЧХЕФ лОЙЗБ ФТЕФШС

Трудно сказать, потому что все забивает грустная новость о кончине Нонны Мордюковой. Я думаю, что уже и на нашей радиостанции, и на всех других откликнулись на это и киноведы, и режиссеры, и актеры, и коллеги. Это действительно большая потеря, потому что, с моей точки зрения, она была выдающейся актрисой, совершенно трагической в том плане, что как бы она могла развернуться, если бы она могла нормально работать.

Я не хочу сказать, что ее зажимали или ей что-то диктовали, но просто та ситуация, в которой сформировался ее талант, вспомним е, е, е годы, это, наверное, не лучшее время для расцвета такой самобытной и талантливой натуры, как Нонна Мордюкова.

Но если не брать столь грустные новости, а они, к сожалению, неизбежны, и я не могу себе представить период времени - неделею, месяц или год - когда подобные новости не будут привлекать наше внимание, можно вспомнить совершенно другую вещь, а именно - юбилей. На прошлой неделе исполнилось лет писателю, который уже упоминался в наших программах — Францу Кафке.

Я думаю, что мы еще о нем будем говорить, и не раз, потому что мне страшно интересна тема, к которой мы всегда с вами невольно возвращаемся: Был ли прав Макс Брод, сохранив его наследие, или он совершил преступление против последней воли человека - это тема отдельных разговоров.

Андрей, что вы лично для себя запланировали в летней Москве, если вы остаетесь июль и август в городе? Вы знаете, так быстро все меняется в летней Москве, я так люблю летнюю Москву за то, что здесь намного меньше народу, чуть-чуть меньше машин, длиннее вечера и возникают самые неожиданные вещи.

Да, конечно, ты знал, и все об этом писали, но вдруг тебе это так бросается в. Разве можно на это не пойти? Или вдруг кто-то приехал на гастроли, и ты вспоминаешь, что, конечно, ты же читал об этом еще месяц. Я не могу сказать, на что я пойду. Я стараюсь не помнить, иначе это превратится в скучные осенние будни. А вы заготовили себе что-нибудь для спокойного чтения, неторопливого, из того, что выходило в течение года, а у вас все руки не доходили?

Скорее, не для чтения. Я хочу познакомиться поближе с творчеством одного человека, музыканта, профессора, про которого я слышал, конечно, но на концертах которого, даже московских, к своему стыду, ни разу не. Тем более, что интернет принес на прошлой неделе очередные новости, связанные с. Я имею в виду профессора Нантеррского университета Егора Резникова.

Он потомок русских эмигрантов, что видно по его имени и фамилии, хотя имя пишется по-французски Iegor. Он занимается антропологической акустикой, антропологией музыки или музыки на протяжении веков. Дело в том, что очень мало кто задумывается над тем, что мы никогда не услышим, как же действительно играл Паганини, мы никогда не узнаем, что наигрывал Моцарт.

Такое впечатление, что музыка вся родилась только с Эдисоном, а о том, что было до этого, мы можем только догадываться. Так вот Егор Резников как раз занимается этим проблемами: Исследовав многочисленные наскальные изображения в пещерах, преимущественно европейских, насколько я помню, он пришел к выводу, что все рисунки, практически все рисунки, по крайней мере, подавляющая часть, сделаны именно там, где в пещере лучше акустика.

Был даже проведен опыт, когда около одного из изображений мамонта был им произнесен какой-то звук, причем самый простой, что-то типа детского мычания, и вдруг эхо пещеры завибрировало и из отделенных темных уголков донеслось в ответ нечто, напоминающее рык или рев. То есть эти художники, которые оставили нам свои картины на стенах пещер, не только видели то, что они рисуют, они и слушали то, что они рисуют.

Был такой первобытный перформанс? Мне это представляется безумно интересным. Я полез в интернет, узнал, что Егор Резников раз в год дает концерты и мастер классы в Москве, убедился, к своему стыду, что невозможно успеть за всем, даже за всем уследить, и вот я хочу в летние месяцы, в оставшиеся летнее время послушать его компакт диски, которые выходили во Франции и в Италии, почитать его книги, его труды и поближе познакомиться с этим, судя по всему, совершенно замечательным человеком.

Проблема политкорректности и не политкорректности волнует многих в мире. Кто-то выступает за, кто-то выступает против, и в последнее время все больше раздаются голоса критиков, требующих откатить немножко назад, говорят о том, что слишком далеко зашло человечество в выражении своего повышенного выражения тем кругам, тем слоям, тем сегментам населения земного шара, которые, якобы, нуждаются в особо чутком к себе отношении.

Конечно, нуждаются в таком чутком отношении все, но не стоит заходить слишком далеко и перегибать палку. Как это происходит в Британии, рассказывает наш корреспондент Джерри Миллер. Что если политкорректность идёт вразрез со здравым смыслом, граничит с абсурдом?

Как в том анекдоте: И в Великобритании это можно наблюдать на каждом шагу. К примеру, политкорректность ни в коем случае не распространяется на курильщиков. Попутно заметим, что я не курю. Их права личности может нарушать любой. В Соединённом королевстве запрет на курение в общественных местах вступил в силу ровно год тому. Тогда один из владельцев британских пивных-пабов, чтобы удержать клиентов курильщиков, объявил свой паб посольством одного из Антильских островов.

МИД Великобритании произвёл официальную проверку и выяснил, что остров необитаемый. Пабо-владельцу пришло официальное письмо с уведомлением, что британская дипломатия его миссию не признаёт. Добавим, что с момента вступления в силу запрета, традиционные английские пабы - важнейшие национальные институты — стали закрываться один за другим, люди всё больше предпочитают пить пиво, общаться и Однако эта табачная фирма через пару лет закрылась: Или взять хотя бы равноправие женщин.

Соединённое королевство — одна из самых продвинутых стран в вопросе эмансипации женщин. Женщина здесь уже 56 лет — глава государства — Елизавета Вторая Виндзорская. Один из первых случаев в истории, когда женщина стала премьер-министром — тоже здесь — Маргарет Тэтчер. В этом году на Уимблдонском турнире впервые в истории сравнялись первые призы в мужском и женском одиночном разрядах — это при том, что мужской финальный матч привлекает гораздо больше внимания, чем женский, а кроме того мужчинам приходится играть матчи из пяти сетов, а не из трёх, как женщинам - работать, так сказать, гораздо.

Чем не дискриминация мужчин? В мои редкие приезды в Москву я с удивлением убеждаюсь, что разучился открывать перед дамами дверь и подавать пальто. Разучился быть галантным, джентльменом. Потому что на туманном Альбионе дамы от мужчин этого не ждут, а ждут крепкого рукопожатия. Правда, как и в других странах, им тут приходится рожать детей, но в прессе непрерывно звучат жалобы, что это подрывает конкурентоспособность женщин в соперничестве с мужчинами. Пока эту проблему решить не удалось, но поиски, видимо, продолжаются.